архив
Ещё раз о копирайте
Андрей Кротков
2009-05-27
К статье Сергея Голубева "Краткая история копирайта"
Суть вопроса – едва ли не техническая. Количество каналов распространения информации и степень их подконтрольности одному отдельно взятому человеку – вот в чем дело.
С копирайтом не было никаких особых сложностей, пока вся эта сфера контролировалась сравнительно легко. Сложности, путаница и судебно-правовая вакханалия начались с появлением развитой индустрии развлечений, которая не могла вариться только в собственном соку и нуждалась в переработке под свои стандарты литературных и музыкальных произведений. Когда же появились технические средства СМИ широкого охвата (радио, телевидение), и когда их охват стал сперва континентальным, а затем планетарным – то правовое пространство размылось полностью, а контроль законности использования копирайта стал разновидностью бизнеса.
Воплощенная в 1990-х годах техническая возможность массового дешевого тиражирования аудиовизуальной продукции (цифровая запись информации на пластиковых дисках с металлическим напылением и воспроизведение этой информации на стандартной аппаратуре) окончательно взорвала ситуацию. При таких масштабах распространения информационных технологий и аппаратных средств их применения, доступных практически любому человеку, авторитетный контроль копирайта делается попросту невозможным. Сама «борьба за право» превращается в деятельность по приращению отрицательной социальной энтропии, т.е. в отчаянную и дорогостоящую борьбу за достижение принципиально невозможного результата или за примирение непримиримых противоречий.
Юридически в понятии интеллектуальной собственности ничего особо темного нет.
«Каштанку» написал Чехов. Это продукт работы его интеллекта, его интеллектуальная собственность, претендовать на которую не сможет более никто. Никакой международный трибунал не сможет постановить, что «Каштанку» написал Достоевский.
Юридические сумерки начинаются там, где возникают вопросы о праве на воспроизведение «Каштанки» печатно, радио- и телеэфирно, с согласия автора и без согласия автора и его наследников; вопросы об уступках и переуступках права на воспроизведение, о дележе доходов с такового воспроизведения. То есть – там, где относительно ясное понятие интеллектуальной собственности сталкивается с понятием собственности имущественной, где интеллектуальная собственность вводится в оборот и тем самым превращается в капитал (собственность, приносящую доход). А если технические и моральные издержки по неправомерному использованию чужого копирайта несравнимо малы рядом с возможными барышами от распространения неправомерно полученного продукта – то «злоумышленника» не остановят никакие угрозы и никакие санкции.
Окончательный мрак наступает, когда начинаются разговоры об использовании другими лицами мотивов и сюжетной идеи, о праве на безвозмездное и возмездное цитирование фрагментов, о пропорциональном делении возможных доходов между несуразно большим количеством «правообладателей», причем некоторые эти «правообладатели» более чем сомнительны с юридической точки зрения, и не могут объяснить, какие права или части прав им принадлежат и на каком основании... Тут уж сам черт не разберется, что к чему.
Не случайно же многие «собственники» такого рода предпочитают не запускать свою «собственность» в обращение, потому что осознают, что снять с нее все пенки не смогут, и отследить все случаи «беззакония» тоже не сумеют. Образец - фильм «Мастер и Маргарита» Юрия Кары, так до сих пор и не вышедший в прокат. «Собственником» этого изделия и распорядителем его судьбы выступает тот, кто отстегнул бабло на съемки, а всякая пузатая мелочь вроде «автора идеи» Михаила Булгакова и режиссера-постановщика, пускается побоку.
Существующая проблема неразрешима в рамках действующих национальных и международных кодексов копирайта. Невозможно предсказать даже приблизительные очертания правовой оболочки, которая должна прийти на смену действующей. Техническая альтернатива – «закупоривание» всех доступных ресурсов информации и введение только платного доступа к ним – тоже не выход из положения, ибо это невоплотимо технически без разрушения всей существующей в мире системы обмена информацией. И означает, по существу, погружение в доинформационную эпоху.